Султан Стамбеков: Выживаемость детей с онкологией как зеркало государственной медицины

Выживаемость детей с онкологическими заболеваниями – прямое зеркало состояния государственной медицины и эффективности принимаемых управленческих решений. Именно по тому, насколько своевременно ставится диагноз, доступна современная диагностика и обеспечено лечение, можно судить о реальных приоритетах системы здравоохранения.

В интервью заведующий отделением детской онкологии при НЦОМиД Султан Стамбеков говорит о самых острых проблемах отрасли, о том, какие возможности сегодня дает современная медицина и какие системные решения необходимы, чтобы детская онкология перестала зависеть от случая и  благотворительных сборов.

– Озвучьте самые острые вопросы в детской онкологии на сегодняшний день.

– Детская онкология остается одной из самых сложных областей медицины. Современное лечение невозможно без лабораторной диагностики. Нам необходимы молекулярная диагностика, иммуногистохимия, FISH-лаборатория и, безусловно, подготовленные специалисты. Детские опухоли, в отличие от взрослых, под микроскопом часто выглядят одинаково, и без современных методов невозможно точно определить их тип и подобрать оптимальное лечение.

Во всем мире для этого применяется иммуногистохимия. Однако устанавливать полный комплекс такого оборудования непосредственно в нашем отделении экономически нецелесообразно. Поэтому мы рассчитываем на развитие иммуногистохимии в Национальном центре онкологии и будем обращаться к ним. Аналогичная ситуация и с лучевой терапией.

– Эти направления предусмотрены государственными программами и стратегиями?

– Да, они прописаны в стратегии. Планируется развитие как иммуногистохимии, так и лучевой терапии. Как вы, наверное, знаете, недавно был подписан договор о поставке аппарата для лучевой терапии из Индии. Это хорошая перспектива, которая позволит лечить пациентов всеми необходимыми методами.

Со своей стороны мы подготовили проект по созданию FISH-лаборатории, позволяющей выявлять мутации опухоли.

– Что это дает?

– Это дает возможность заранее определить нечувствительность к стандартной химиотерапии и сразу начинать лечение по протоколам высокого риска. Проект прошел согласование, и в течение года мы ожидаем появления собственной FISH-лаборатории. Это серьезный шаг для спасения большого числа детей.

– Значит, лабораторная диагностика играет ключевую роль в выживаемости пациентов?

– Да, хочу заметить, что ключевая сила западной медицины в сильном лабораторном оснащении. Там заранее определяют, содержит ли опухоль мутации, приводящие к нечувствительности к лечению. Врач сразу понимает, что пациента необходимо переводить на более интенсивное лечение. У нас же диагноз чаще всего ставится на основании гистологии. Мы видим опухоль, знаем ее тип и лечим по стандартной схеме. Однако во всех протоколах прописано, что существуют особые группы опухолей, требующие совершенно иного подхода. Без молекулярной диагностики мы этих особенностей просто не видим.

– Что требуется для внедрения таких методов? Только оборудование или еще и кадры?

– В первую очередь оборудование, но в каждом проекте мы обязательно закладываем обучение. Наши лаборанты должны пройти подготовку и уметь работать с этими методами.

Пока же родителям нередко приходится отправлять анализы за рубеж. Мы принимаем и учитываем такие результаты при определении группы риска и выборе протокола лечения. Мы стараемся всеми возможными способами сократить отставание в детской онкологии, понимая, что это особая область медицины.

– Доктор, откуда появляется детская онкология и почему ее невозможно предотвратить?

– Детская онкология не профилактируется. Скрининговые программы здесь не работают. В большинстве случаев это результат спонтанных генетических мутаций – своего рода «сбой», который невозможно заранее выявить. Поэтому основной упор необходимо делать на раннее выявление и усиление первичного звена, то есть педиатров. Поскольку в поликлиниках нет детских онкологов, именно педиатры играют ключевую роль, и их уровень знаний необходимо повышать.

– В последние годы финансирование детской онкологии увеличилось, однако при этом сохраняются сборы в соцсетях.

– Да, финансирование увеличилось. Сейчас оно доходит до 200 млн сомов в год. А сборы в соцсетях сохраняются, потому что это в основном пациенты, которым требуется лечение второй линии. Раньше до этого этапа дети просто не доживали. Сейчас мы выводим их в ремиссию, но рецидивы, к сожалению, возможны. Лечение рецидивов — это уже высокотехнологичная медицина, и поэтому семьям приходится искать средства и обращаться за рубеж.

– Какой бюджет необходим детской онкологии на сегодняшний день?

– Более 400 млн сомов в год в идеале. К примеру, лечение одного пациента с нейробластомой за рубежом стоит около 300 тысяч долларов. В Кыргызстане ежегодно поступает более 10 таких детей. Один флакон препарата стоит около 50 тысяч долларов, одному пациенту требуется 2 флакона за 1 курс, а таких курсов необходимо 6. Это колоссальные суммы.

Поэтому для нас крайне важно войти в глобальную платформу ВОЗ и клиники святого Иуды (St. Jude). Это проект, в рамках которого странам предоставляются препараты для первичного лечения. Мы уже второй-третий год подаемся и будем продолжать. Если мы выиграем, лекарства для первичного лечения будут обеспечены, а высвободившиеся средства можно будет направить на высокотехнологичную медицину. Это был бы огромный прорыв.

– А насколько наши протоколы соответствуют мировым стандартам?

– Мы работаем по протоколам и адаптируем их под наши возможности, так поступают многие страны. Полностью мировые стандарты выполнить сложно, особенно там, где требуется высокотехнологичная медицина и дорогостоящие препараты. Но если сравнивать, что было и что есть сейчас, прогресс очевиден: если раньше выживаемость составляла около 20%, сегодня она превышает 50%, а по прогнозам — около 60%. Мы очень хотим этот прогноз реализовать.

– Тогда какие инновационные технологии вы считаете приоритетными для внедрения?

– Роботизированная хирургия, молекулярная диагностика, таргетная терапия и многое другое. Детская онкология – это медицина высоких технологий. А сейчас мы лечим наших детей всеми доступными нам методами. Если раньше выживаемость была около 20%, то сейчас она превышает 50%. По прогнозам — около 60%. Мы очень хотим этот прогноз реализовать.

– Доктор, бывает, что родители детей отказываются от лечения по различным причинам. Часты ли такие случаи на вашей практике?

– К сожалению, такие случаи бывают. Чаще всего – под влиянием родственников или знакомых. Люди обращаются к так называемым «знахарям». При этом последние берут немалые деньги и не несут никакой ответственности. Я не видел ни одного случая, чтобы к какому-либо целителю были предъявлены реальные претензии. Все претензии в итоге адресуют врачам.

Бывают и религиозные отказы, например, из-за запрета на переливание крови, без которого лечение невозможно. А потом, когда ребенок уже находится в крайне тяжелом состоянии или умирает, родители возвращаются к нам. Но время бывает упущено. Это трагические ситуации, потому что без лечения ребенок просто не выживет.

– Бывали ли на вашей практике случаи самопроизвольного, так называемого чудесного исцеления?

– Чудесных исцелений я не видел. Единственная опухоль, которая может самопроизвольно регрессировать, – это нейробластома у детей до года. В 70% случаев она действительно может исчезнуть сама. Почему это происходит – никто не знает. Мы действительно сталкиваемся с такими случаями.

Все остальные «чудеса» – либо ошибка диагностики, либо результат полноценного медицинского лечения, которому затем приписывают альтернативные методы. Например, во взрослой онкологии бывали такие случаи: мужчина прошел операцию и курс лечения, а затем принимал масло тмина и считал, что именно оно его вылечило, а не медицинская терапия. Или была ситуация, когда женщина лечилась от рака молочной железы, прошла полный курс лечения, потом поехала в Америку, попробовала аяваску и заявила, что именно она ее исцелила. На самом деле ее вылечил хирург, который провел операцию, и химиотерапевт, который назначил лечение, а не аяваска.

Люди часто путают причины и следствия. Если опухоль подтверждена гистологически, пациент обязательно должен пройти лечение, иначе исход будет летальным.

– Какие онкологические заболевания у детей в Кыргызстане встречаются чаще всего?

– На первом месте – острый лимфобластный лейкоз, около 40%. Далее идут опухоли головного мозга – 15–20%, затем лимфомы – 10–12%. Остальные онкологические заболевания составляют примерно по 9%. Такая структура характерна практически для всех стран мира.

– Как обстоят дела с кадрами в детской онкологии? Хватает ли врачей, и в чем основные проблемы – в штатной численности или в уровне заработной платы?

– Хотелось бы расширить штат, это позволило бы привлечь больше специалистов и снизить нагрузку на действующих врачей. Проблема заключается и в количестве штатных единиц, и в уровне заработной платы. Однако сейчас интерес к детской онкологии со стороны медицинских специалистов растет. Зарплата остается сравнительно небольшой, но если оценивать динамику за последние годы, она заметно выросла и продолжает расти.

Но надо еще учитывать, что в нашей работе колоссальная ответственность, к тому же очень тяжело работать с родителями, они все воспринимают крайне остро и нередко во всем обвиняют врачей. Но если сравнивать нынешнюю медицину с тем, что было раньше, – это небо и земля.

– И в завершении нашей беседы, какое главное послание вы бы адресовали родителям, столкнувшимся с таким диагнозом?

– Прежде всего, родителям хочется пожелать терпения и мужества. Этот путь очень тяжелый. Нужно прожить фазу неприятия и отрицания и выйти победителями в этой борьбе вместе с врачами и при поддержке близких. Только совместная борьба дает шанс справиться с этим коварным недугом.

09.02.2026 05:38:25